[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 - Александр Лиманский

Шнурок бежал в центре строя, рядом с Кирой, и его перья стояли дыбом, а когти скрежетали по камням. Кот ковылял, поддерживаемый Алисой. Док пыхтел позади, прижимая рюкзак к животу.

Фид летел по осыпи первым, лёгкий, быстрый, и камни под его ботинками почти не сыпались, потому что «Спринт» умел бегать по сыпучему грунту так, как не умел никто.

Полкилометра до градирни. Четыреста метров. Триста пятьдесят.

Шнурок затормозил.

Резко, всеми четырьмя лапами, когти впились в камень, и троодона повело юзом по осыпи на полметра, прежде чем он остановился. Перья на загривке встали, как иглы. Пасть приоткрылась в беззвучном шипении, и я увидел мелкие острые зубы, блестящие от слюны.

Но он не смотрел вниз. Не смотрел на долину, на армию рапторов, на кольца патруля.

Шнурок смотрел вверх.

Я среагировал раньше, чем подумал. Тело «Трактора» сработало на рефлексах, вбитых тридцатью годами минных полей, засад и снайперских позиций. Если зверь, который чувствует опасность лучше любого датчика, смотрит вверх, значит, опасность наверху.

Ствол ШАКа взлетел к небу.

Из тумана, из густой серой мглы, которая обволакивала вершину скалы, нависавшей над тропой, метрах в пятнадцати прямо над нашими головами, бесшумно выступила фигура.

Не динозавр.

Человек.

Высокий. Тощий. Длинные конечности, непропорциональные, как у марионетки, у которой кукловод слишком сильно потянул за нити. Остатки чёрного корпоративного комбинезона висели на нём лохмотьями, обнажая бледную, мертвенно-белую кожу, которая в сером свете казалась восковой, нечеловеческой, как кожа трупа, которого забыли похоронить.

Он стоял на краю скалы. Неподвижно. Босые ступни, серые от грибницы, упирались в камень, и в трещинах между пальцами виднелись тонкие нити мицелия, проросшие в плоть и вошедшие в породу.

В его затылок, в шею, вдоль позвоночника глубоко вросли толстые, пульсирующие жгуты чёрной грибницы. Они тянулись от его спины в скалу, уходили в камень, в глубину, в ту подземную сеть, которая оплетала всю Мёртвую зону. Живые кабели, соединявшие человеческое тело с горой, со скалой, с планетой. Он не стоял на скале. Он рос из неё. Был её частью, как ветка является частью дерева.

Группа замерла. Восемь человек и один динозавр застыли на осыпи, задрав головы, и в тишине, которая обрушилась, как лавина, я слышал только стук собственного пульса и тихое, мерное гудение, которое исходило от жгутов грибницы, вибрировавших на частоте, от которой зудели зубы.

Фигура наклонила голову. Медленно, плавно, как наклоняет голову птица, разглядывая червяка. И я увидел лицо.

Глаза были открыты. Широко, неподвижно. Полностью белые, с радужкой, выцветшей до молочной мути, в которой не осталось ни зрачка, ни цвета, ни жизни. Глаза слепца, которому не нужно зрение, потому что он видит иначе. Грибницей. Сетью. Всем, что подключено к ней.

Он смотрел на нас. Всеми тысячами глаз, которые патрулировали долину внизу. Всеми нервами подземной паутины, в которую мы вступили час назад. Всем, чем он был, а был он всем этим мёртвым миром.

Палец на спусковой скобе ШАКа побелел.

Один патрон. Пятнадцать метров. Калибр, который крушил кости карнотавра.

Но я не стрелял. Потому что слепые белые глаза смотрели на меня, и в них я видел то, чего не ожидал увидеть.

Любопытство.

Глава 16

Жгуты грибницы, вросшие в затылок фигуры, пульсировали. Багровый свет пробегал по чёрным волокнам от скалы к телу и обратно, мерный, ритмичный, и этот ритм я узнал. Тот самый сканирующий пинг, который преследовал нас от самого бункера водоочистки.

Полторы секунды. Удар. Полторы секунды. Удар. Только здесь, в пятнадцати метрах над нашими головами, он был не приглушённым подземным гулом, а осязаемой вибрацией, от которой зудели зубы и мелко дрожал ствол ШАКа в моих руках.

Дефектоскопия врубилась сама, раньше, чем я дал мысленную команду, и в сером структурном зрении фигура на скале потеряла остатки человеческого облика.

Я увидел скелет, оплетённый чужеродной массой, с позвоночником, который давно перестал быть костной колонной и превратился в сплошной канал мицелия. Рёбра грудной клетки срослись в хитиновую раковину, внутри которой вместо лёгких и сердца пульсировал единый ком биомассы, похожий на клубок переплетённых кабелей, покрытых влажной плёнкой.

Центральный жгут грибницы входил в этот ком сзади, толстый, с руку взрослого мужчины, и разветвлялся внутри грудной клетки на десятки тонких нитей, которые расходились к конечностям, к черепу, к каждому суставу.

Это был не Пастырь, который управлял армиями. Он тогда поднял штурмовой аватар Гризли одной рукой и бросил его с вертолёта.

Пастырь был тем, кто дирижировал тысячами тварей в долине внизу. А это существо было чем-то другим. Ретранслятором. Живым роутером, через который командный сигнал расходился по грибнице к каждому раптору, каждому дейнониху, каждому компсогнату, патрулировавшему кольца вокруг бункера.

Мясная антенна, вросшая в скалу.

— Шеф, это биологический узел связи, — подтвердила Ева, и в её голосе я расслышал то напряжённое возбуждение, с каким сапёр-новичок смотрит на обнаруженный фугас, ещё не понимая, радоваться ему или бежать. — Центральный ретранслятор Улья. Через него идёт управляющий сигнал на всю долину. Если вырубить его, это может решить наши проблемы.

Я знал, что будет, если вырубить. Мне не нужна была Ева, чтобы это понять. Тридцать лет на минных полях научили меня одной простой вещи: перережь провод между штабом и батальоном, и армия превращается в толпу. Вооружённую, злую, опасную, но толпу, которая не знает, куда бежать и кого убивать.

А толпа из голодных хищников знает одно: жрать ближайшего.

Внизу, в долине, тысячи голов повернулись к холму. Одновременно. Слитный шорох чешуи и когтей по камню прокатился снизу вверх, усиленный акустикой ущелья, и этот звук был похож на шёпот гигантского зала, в котором все присутствующие произнесли одно слово в одну секунду. Тысячи жёлтых глаз с вертикальными зрачками уставились на семь фигур и одного троодона, замерших на гребне.

Первый ряд ютарапторов в ближнем кольце сделал синхронный рывок вверх по осыпи.

Я не колебался. Одиночный 12,7-миллиметровый бронебойный, последний крупнокалиберный в магазине, ударил в центр хитиновой раковины грудной клетки Узла.

Отдача впечаталась в плечо «Трактора» так, что навесная бронепластина на ключице дребезжала секунду после выстрела.

Грохот расколол утреннюю тишину, ударил по каменным стенам каньона и полетел обратно эхом, накладываясь сам на себя, множась, и в этом эхе потонул мокрый, тяжёлый звук попадания.

Хитиновая раковина разлетелась. Осколки рёбер, чёрная слизь, куски биомассы брызнули